Y.N. Zassoursky online

Расскажите про брежневские времена, про “пересменки”. Что вы запомнили?
Было много событий, связанных и несвязанных с введением новых технологий. Во-первых, был китайский опыт, который многие предлагали учесть. Китайцы в лице Дансиано Пино, который стал руководителем этой страны, предлагали свой вариант 4х модернизаций: экономики, легкой промышленности и др. сфер. Модернизация базировалась на новых информационных технологиях, таких как ЭВМ, и на расширении доступа к информации, чему способствовали новые коммуникационные программы, проекты. Это было серьезной проблемой, которая задержала развитие нашей кибернетики, наших ЭВМ на подходах к использованию электронно-вычислительных машин как инструментов для обработки и хранения информации. Мы вернулись к этому только в 90-е годы.
Но при этом в брежневское время были свои задачи по модернизации, инновации, то есть все это как бы происходило, но общество оставалось статичным. Почему так?
Общество не принимало новшеств, их рассматривали как какую-то экзотику. Мы, соответственно, пытались объяснять, что такое электронные машины в журналистике, как мы будем писать электронным пером. Но ведь очень хорошо можно писать и гусиным пиром. Пушкин не владел компьютером, тем не менее, писал отличные стихи и прозу. Это всё истолковывалось против внедрения компьютеров, потому что они механизируют словесное творчество, что было неправильно. Застой был связан с боязнью новых технологий: просто не знали, что делать с компьютерами. Говорили, что нам хватает нашей «Правды» на 6 страницах. Потом было их 12, но этого все равно мало. Большой тираж мы можем печатать на ротаторе, набирать на офсетных машинах или плоскопечатных. Это закрыло путь к введению новых технологий в издательское дело. В других сферах происходило тоже самое. Я же говорил о том, что у нас были существенные сдвиги в области компьютерных технологий, совершенно современные компьютеры были созданы и в университете, но это не было нужно потребителям, грубо говоря. В какой-то степени их использовали военные, когда американцы стали широко внедрять ЭВМ в свои оборонительные системы, у нас в порядке противодействия американцам попытались сделать тоже самое, но было уже поздно. Прелесть новизны исчезла и мы, соответственно, оказались в застое. Там были и другие приостановленные концепции. Искусственный интеллект. Даже если это направление и развивалось, то очень медленно. Сейчас этой темой занимаются более активно.

Если говорить об успешных моментах, развивалось самолетостроение. А если говорить о гражданской технике, то автомобилестроение не сумело сдвинуться с места реально, выпускали несколько модернизированные модели Фиата и называли их «Жигулями», это не такой уж большой успех, но это делалось. Здесь машины не прогрессировали. Да, собственно говоря, машины Волжского автозавода и сегодня такие же, как были в 60-х годах.

Что происходило в сфере культуры?
Развивался балет. Были балетные конкурсы, привлекавшие различных зарубежных артистов. Были кинофестивали, которые открыли нам много западных кинорежиссеров и сценаристов. Скажем, тогда получил известность Григорович со своими балетами ну и некоторые другие артисты и художники.

Нетрадиционное искусство вызывало опасение. Вот скажем, была выставка московских художников, где были нетрадиционные картины. К сожалению, она не получила признания, выставка была смята теми, кто ее не принимал. Потом в постперестроечные годы к ней вернулись и стали говорить, что это было достижение.

А как выглядели занятия наукой в те годы?

Прежде всего, мы считали, что надо внедрить новейшие технологии, социологические исследования, исследования восприятия.

Насколько я знаю, в социологии тоже были какие-то репрессии.

Репрессии были, но здесь было важно научиться измерять влияние газет, радио. И мы делали это. У нас была создана социологическая лаборатория, во главе которой был Евгений Павлович Прохоров. Не все работники серьезно относились к этому, но тем не менее лаборатория что-то сделала. Были опубликованы исследования почты Аллы Исааковны Верховской, работы по интервью Шумиловой Татьяны Валентиновной, работы Ларисы Николаевны Федотовой по социологии медийного пространства.

Мы считали, что нужно изучать проблемы эффективности СМИ. Здесь были трудности. Одним из теоретиков этого направления был Грушин Борис Андреевич, который в это время уехал в Чехословакию и там работал в журнале «Вопросы мира и социализма» - это журнал международных коммунистических народных партий. Там Грушин успешно развивал свои идеи, опубликовал очень важную и интересную книгу «Знание о мире и мир знаний»: знание о мире – это изучение мира социологическими знаниями, а мир знаний – это социология. В его отсутствие мы пригласили читать лекции другого специалиста Юрия Алексеевича Леваду. Когда мы опубликовали эти лекции многие философы и социологи обрушились на нас, считая, что мы идем на поводу у зарубежных теорий, это не плодотворно. Мы имели неприятности, нас вызывали в партком, Леваде затормозили получение звания профессора. Они делали вот такие глупости с ученым видом, защитники ортодоксальной марксистской мысли. На самом деле это были выступления, которые мешали трезвому осознанию того, что в Советском Союзе происходило, потому что наши исследования помогали выявить реальную степень влияния партии и идеологии на население и реальное отношение к политике, а это не входило в планы руководства КПСС.

Был поразительный случай. У нас велось исключительно интересное исследование по параметрам общественного развития под руководством математика, который, к сожалению, быстро умер. От нас участвовали интересные люди, скажем, Пронин Евгений Иванович, он сделал ряд интересных работ по изучению восприятия негативных и позитивных слов, что важно было для определения ценностных ориентаций наших журналистов. Слово «свобода» - воспринималось, как негативная коннотация. Свободный мир – западный мир, бегство от социализма. Вот такие были интерпретации. Это конечно отвратительно, но это было так. Все это затрудняло ход исследований. Мы Леваду опубликовали, они затруднили ему получение звания профессора и доктора наук. И мне были обвинения, но мы продолжали работать и говорили, что работой докажем свою правоту. Одно из наиболее интересных исследований было исследование перспектив развития телевидения и печати. Там были интересные выводы. Скажем, очень перспективны местные районные газеты, потому что у них есть своя небольшая аудитория, которую можно активизировать, мы считали, что эти газеты должны перейти на еженедельники, потому что в сельских условиях ежедневно доставлять газету трудно. В мире газеты подобного типа издаются как еженедельники, а у нас, даже если взять Звенигородский район или Одинцовский, это огромные территории, и возить там эту газету тяжело. Да и журналисты тогда могут сделать более интересные аналитические материалы, которые будут востребованы читателем, а где у кого какую корову украли, все узнают и без газеты. Главное, это давало возможность осмыслить эту жизнь в районе.
Мы предлагали развивать новые телевизионные каналы, в том числе специализированные. Все эти предложения были оформлены в виде большого аналитического доклада. Уже потом руководители радио и телевидения стали изучать этот вопрос, и стало ясно, что радио и телевидение развивалось так, как мы это предсказывали. Тогда же были приняты постановления ЦК о рекламе в районных газетах. Работа велась, и была проделана огромная работа, но никто за нее ни кандидатских, ни тем более докторских не получал. К сожалению наша университетская и научная среда на это не откликнулась, но мы продолжали эти исследования в новых условиях и избежали закрытия нашей лаборатории.

Мне дали стипендию ЮНЕСКО. Там было предусмотрено посещение 3-х стран: Франции, Англии и Германии. Я очень хотел поехать в США, в то время это была  моя главная мечта. Но я начал с того, что поехал во Францию. Самолет тогда летал через Прагу. Это был двухмоторный реактивный самолет ТУ-104. И в это время в Праге оказалась Светлана Александровна, моя супруга. Она приехала туда на стажировку. Это был 1959 год. Я первый раз приехал за границу. Жена меня встретила и повезла в гостиницу, где она остановилась. Гостиница называлась «Интернационал». Это была одна из самых больших гостиниц в районе Дейвице, конечно, партийная. Светлана сказала, что я ее муж и попросила, чтобы меня разместили в ее номере. У меня попросили паспорт. Но у нас с женой были разные фамилии. Тогда ей сказали, что не могут нас вместе поселить. Тогда нам пришлось ему объяснять, что у нас разные фамилии, и что мы все-таки хотим провести ночь вместе. Заграницей очень сложно доказать то, что ты женат, тем более если у вас разные фамилии. Штамп в загранпаспорте не ставится. И все-таки мне пришлось остановиться в другом месте. Светлана очень обижалась.

Утром мы пошли гулять. Мне было очень интересно, потому что я впервые оказался за пределами Советского Союза. Я, конечно, бывал во многих местах: в Барнауле, Харькове… Но никогда не выезжал заграницу. Прага была первым иностранным городом, который я увидел. Это был очень интересный город, очень красивый, необычный. Он был живой. Это было только самое начало развития социалистической Чехословакии, многое оставалось от старых традиций и буржуазных порядков. Была реклама, особенно рекламы авиационных компаний. Варцевская площадь. Народная улица. Жизнь на улицах была живая. Мы ели там шпекочки, пили пиво. Потом она познакомила меня со своим коллегой, который занимался чешской литературой. Он был специалистом по поэзии. Но ему тоже пришлось пережить в Чехословакии массу неприятных моментов. Например, ввод советских войск. После этих событий он потерял эту работу и работал в китайским посольстве водителем. Но тогда он был молодым научным сотрудником, и с ним было очень интересно.

Он нам показал Прагу. Мы пошли гулять, увидели пивную. Она называлась «Пивная двух кошек». Потом меня повели в концертный зал «Люцерна». Там были эстрадные выступления.

Город жил очень интересной и насыщенной жизнью. Там было много красивых средневековых зданий. Мы обошли всю Прагу, и это было для меня как бы вхождение в новый мир готической Европы, Европы которая жила теми религиозными, церковными, архитектурными принципами, чем скажем Москва.

В Праге я пробыл 1 день.

Потом я полетел в Париж. Естественно я был первый раз в Париже и мне в Москве еще мой приятель, который занимался французским языком, несколько раз бывал в Париже в качестве переводчика и хорошо знал город, сказал: «Когда приедешь, поезжай на вокзал около станции метро Инвалиды и оттуда пройди до посольства». Я действительно так и сделал, дошел с чемоданом до посольства, меня впустили и сказали, чтобы я шел и поселился в гостинице «Айрэ».

Это был такой неожиданный момент, когда я вынужден был в таком ускоренном темпе знакомится с Прагой и с Парижем, сразу два замечательных города, которые я до сих пор считаю жемчужинами европейской культуры. Они, конечно, разные по своему характеру. Прага сохранила очень много древних зданий и в этом смысле она кажется даже старше, чем Париж, хотя по годам это, может быть, и не так. В Париже же была произведена перестройка домов, корректировка улиц после Парижской коммуны, после 71 года. И он, конечно, был новым городом.

В Париже был другой воздух, мне показалось, что там пахнет жареным оливковым маслом. А потом я прочитал в книге воспоминаний Эренбурга, что он тоже обратил внимание на то, что Париж пахнет оливковым маслом, которое жарится.

В Париже я должен был пойти в ЮНЕСКО и там встретится с теми, кто выдал мне стипендию. Я пошел туда на следующий день, пешком, и там познакомился с человеком, который отвечал за мою стажировку, его звали Евсений Дапус, он был турок, я с ним до сих пор дружу и недавно видел его в Париже на юбилейной сессии Международной ассоциации по изучению средств массовой информации. Еще я там встречался с разными работниками ЮНЕСКО. В ЮНЕСКО тогда была сложная ситуация. Итальянец, который его возглавлял, заболел и должен был уйти в отставку. Но меня это не касалось, мне было интересно посмотреть материалы ЮНЕСКО, само здание, которое только что открылось на площади Фонтенуа. Это район министерств, недалеко от берега Сены. Там было много военных учреждений, недалеко была военная школа, Марсово поле, где прогуливали лошадей. В Париже была осень, и было очень интересно на все это посмотреть.

У меня были друзья в Москве, в агентстве ТАСС, и они мне дали телефон Парижского отделения этого агентства. Я пошел туда и там познакомился с Валентиной Михайловной Сысоевой, которая была корреспондентом и возглавляла это представительство. Она мне показывала Париж, было чрезвычайно интересно и увлекательно.

После хрущевской оттепели продолжалось какое-то движение, связанное с новыми технологиями, были сделаны шаги по развитию компьютерной технологии. По крайней мере, в Московском университете были созданы очень мощные компьютеры старой формации. Но в конце 50-х - начале 60-х годов появились противники ЭВМ. Это люди, которые считали, что прогресс идет слишком быстро, один из них – Трапезников - задавался вопросом, сколько времени мог продолжаться этот научно-технический прогресс, ждал его конца. Мне кажется, что именно это и отражало застойные идеи, идеи о том, что нельзя все время развиваться, надо когда-нибудь и остановиться. В то же время известно, что если вы не двигаетесь вперед, то вы отстаете от тех, кто двигается в любую сторону. Это опасное состояние. Оно у нас было. Как пример я могу привести нашу конференцию по использованию ЭВМ в деятельности журналистов. Мы провели эту конференцию, на ней выступали не только наши, но и зарубежные журналисты, скажем, профессор по международной ассоциации исследованиям массовой коммуникации Хамелинк, Нортон Скренк,  Джордж  Гербнер, Герберт Шиллер. Они считали это важным перспективным направлением, а мы считали, что сможем внедрить компьютеры в процесс выпуска газеты и сбора новостей. Но когда мы успешно завершили работу над кандидатскими диссертациями и защитили их, попытки внедрить ЭВМ в деятельность газет, в частности в «Правде», не увенчались успехом. Директор типографического комбината «Правды» сказал, что у него большие тиражи, которых в Америке нет, поэтому здесь компьютеры не применимы. Мы говорили, что дело не в тиражах, а в том, что применение ЭВМ упрощает процесс набора. Кроме того, мы считали, что важно использовать ЭВМ не как счетные машинки, а как машины, которые фиксируют текст. Мы разработали программу. У нас были два аспиранта, которые этим занимались: Людмила Кудрявцева, аспирантка Элеоноры Анатольевны Лазаревич на кафедре Техники газетного дела, и Михаил Терентьевич Страхов – заведующий лаборатории по новым технологиям. Их опыты были успешны, но директор комбината «Правды» Фельдман сказал, что всё это неприменимо к советской прессе, у нас большие тиражи. Мы приводили ему доводы о том, что в американской прессе объем газет очень велик даже при небольшом тираже. И если мы возьмем тираж 200 тысяч, а страниц в номере 72, 100, даже 120, всё равно, даже тираж 10 тысяч уже создает огромное количество текста, чтобы его набирать с помощью компьютера. Это на него не подействовало. Он сказал, что сейчас он этим заниматься не будет. На этом не прекратилась эта история, потому что после начала перестройки дальше продвинулись исследования компьютера в качестве инструмента хранения и обработки информации, он изменил свою точку зрения, когда изменилась экономика газеты. Газета после гайдаровских реформ 1992-1993 годов стала нерентабельной ввиду повышения цен  на бумагу, перевозку и доставку. В этих условиях ратовать за газету было трудно, тогда он перешел к журналистике, которая была не связана с новостями. И только когда к власти пришел Горбачев, и стали более активно развивать новые технологии, Фельдман решил заняться ими и написал докторскую диссертацию о том, как полезно и важно внедрять ЭВМ в развитие газетного производства. Тут можно только развести руками. Ну что тут сделаешь, когда человек стал на пути внедрения новых процессов, а потом стал заявлять о них как носитель новаторских тенденций. Новаторство для престижа. Но поезд уже ушёл. Денег не было, чтоб покупать эту технику, поэтому у нас внедрение компьютеров в газетное производство сильно задержалось. Это сказывается и сегодня.

Накануне юбилея я отвечал на вопросы студентов и аспирантов факультета журналистики.

-Какое время суток вы больше всего любите?

- Утро.

- Что Вы любите делать в это время?

- Ходить или бегать, но сейчас я не бегаю. Люблю ходить по парку. Смотреть, как начинается день. Дышать свежим воздухом.

-Могли бы Вы вспомнить такое событие, которое в корне изменило бы Вашу жизнь? Было ли такое?

- Первое событие – это война. Я планировал одно, а получилось другое. Я учился в 4 классе и планировал заняться математикой и физкультурой. А с началом войны мы эвакуировались в Барнаул и прожили там до мая 1943 года. Я закончил 6 класс, и мы вернулись в Москву.

- Какие качества Вы цените в женщинах?

- Мягкость характера. Но это почти не встречается в наше время.

- Как Вы считаете, почему президенту Обаме дали премию Мира?

- Для поддержания мира, для развития политики, которая будет способствовать этому. Поскольку он был избран в такой сложной конкурентной борьбе, которая была не только между демократами и республиканцами, но и между теми, кто отказался от расовых предрассудков и теми, кто их ещё сохранил. Таким образом хотели подчеркнуть уважение к нему миролюбивой общественности, которая выступает за мир, за развитие человечества и человечных отношений.

- Скажите, а Вы верите в то, что Обама действительно сможет изменить существующую мировую обстановку, улучшить ее?

- Это зависит не только от него, но и от партнеров, которые с ним работают. Один человек этого не может сделать. И тут сложная ситуация. Мне трудно сказать, насколько тверд он в своих решениях, насколько он в состоянии поддерживать линию на мирное решение конфликтов. Мне кажется, что он не имеет достаточного опыта. И это является одной из опасностей для него и его администрации. Конечно, он получил уже определенный опыт, но этот опыт скоротечен, его ещё надо пережить. Тогда он будет действовать более осмотрительно. Вообще я верю в его возможности. Но все-таки он не подготовлен с точки зрения опыта, практики, политической деятельности. Я считаю, что премия эта формально преждевременна, поскольку мир он не установил, реального вклада в создание мира не внес, кроме того, что он сделал шаги по улучшению российско-американских отношений.

- Было ли что-то, что Вы никогда не делали, но хотели бы сделать в ближайшее время?

- Мне трудно сказать. Я не собираюсь в ближайшее время делать никаких экспериментов. Пока я иду по накатанному за 80 лет пути. Были всякие сложности, но пока я не вижу новых вызовов, на которые я должен реагировать резким образом.

- Вам нравится жить в Москве?

- Нравится. Я здесь родился. Конечно, Москва меняется не в лучшую сторону, многие дорогие для меня места утрачивают привычный облик. Пропадает аромат Москвы – столицы России. Возникает конгломерат зданий разных стилей, близких скорее новому, индустриализирующемуся Востоку, чем традициям европейского русского пространства.

- Какое место вы больше всего любите в Москве?

- Я люблю переулок, который сейчас называется Зоологической улицей. Там зоопарк. Это место мне особенно дорого, поскольку я там провел много времени своего детства. Там все изменилось в последнее время. Где раньше был мой дом и дома наших соседей, теперь построены новые дома. Но все-таки что-то осталось. Осталась какая-то аура. Рядом был Тишинский рынок, куда меня водила бабушка, когда ходила за покупками. Тоже приятное место, но он совершенно исчез в том виде, в котором я его помню. В этом смысле Москва, конечно, утратила многое из того, что было мне дорого.

- Скажите, пожалуйста, а как Вы относитесь к однополым бракам?

- Отрицательно. Это конечно дело тех, кто вступает в них. Я никогда не вмешиваюсь в это. Но не одобряю. Дело в том, что брак должен разрешиться развитием семьи, в которой должны быть дети. Однополые браки не способствуют развитию семьи. И здесь, конечно, особенно сложное положение у мужчин, которые никак не могут обзавестись детьми без представителей противоположного пола. Однополые браки бесперспективны. Они связаны с особым укладом тех, кто  хочет вступить в этот брак, с их неспособностью и нежеланием вести традиционную совместную жизнь, может с болезнями, наклонностями, физиологическими особенностями. Я не могу их за это осуждать, но и одобрять  и поощрять я бы не стал. И наказывать тоже. Не мое это.

- Вас когда-нибудь задерживала милиция?

- Никогда.

- Вы играете в азартные игры?

- Нет. Играл я только в Риге, на берегу рижского залива в «дурака», когда в жаркую погоду некуда было пойти. Но это не азартная игра, поскольку на деньги я никогда не играл.

- Какие игры вы вообще любите?

- Я играл в волейбол, детский футбол. Могу кататься на лыжах, но это не игра. Ну что ещё? Думаю, этого достаточно.

- Вы когда-нибудь ездили на мотоцикле?

- Нет. Вы знаете, это я видел только, когда Иван Иванович «оседлал» этот вид транспорта, и всегда с некоторым опасением смотрю на это. Мотоцикл – это может быть интересно, но это не мой интерес. Лыжи, бег – приятнее для меня. Сейчас, может быть, мне тяжелее это делать. Но на мотоцикле мчатся так, чтоб чувствовать ветер, сопротивление воздуха, - от этого я удовольствия не испытываю. Сейчас я явно садиться на мотоцикл не собираюсь. В свое время я часто ездил на велосипеде, сейчас не езжу, но возможно ещё соберусь. Естественно, не на велосипедных гонках, а для своего удовольствия или для передвижения, если никакого другого транспорта не окажется.

- В 40-х, 50-х годах многие представители творческих научных кругов имели опыт употребления веществ…

- Наркотиков?

-Да. В частности ЛСД.

-Я никаких наркотиков никогда не употреблял. Мне они удовольствия не доставляют. Я, конечно, никогда их не пробовал, но мне достаточно того, что я видел, как разваливались личности тех, кто употреблял наркотики. Это меня не привлекает. Я думаю, что это нехорошо для здоровья. Если нужно получить какое-то особое удовольствие, связанное с физическими действиями, лучше пойти погулять, побегать, подышать свежим воздухом, прогуляться на гору.

- Был ли в Вашей жизни опыт мистических переживаний?

- По-моему, не было. Сны интересные бывают. Когда-то меня пытались показать экстрасенсу, но он сказал, что не может со мной работать, потому что я сам обладаю какими-то такими качествами. Но сам я этого не испытывал. У меня была аспирантка в Латвии, которая знала какие-то явления, которые связаны с проявлением подобной энергии у человека. Она мне давала терку, которая крутилась в руках, прут, там, где есть пересечение ручьев, прут тоже крутился. Это относится к физике человеческого тела. Эти проблемы не изучены толком, проблемы физических свойств человека как предмета. Ясно, что у человека есть заряд электрической и других видов энергии. Уровень энергии отличается у разных людей, и физики считают, что это влияет на развитие человека и его способности. Особенно это касается экстрасенса, когда он крутит вилки, ножи, ручки и все прочее. Но серьезные физики, с которыми я говорил, считают, что токи – очень тонкие инструменты, их трудно изучать, но они есть в человеческом организме, и могут производить какое-то действие в зависимости от того, насколько большим запасом энергии этот человек обладает.

- Что выводит Вас из себя?

- Надоедливые вопросы. Настойчивые попытки выведать какие-то вещи у меня, заставить что-то делать, просить того, чего я не хочу. Это меня может раздражать. Раздражение проявляется по-разному, но только не в физических действиях против тех, кто ведет себя не так, как мне нравится. Такие неприятные моменты бывают, но не часто.

- Вам когда-нибудь угрожали?

- Угрожать может, и угрожали, но эти угрозы были не очень серьезными с точки зрения их реализации.

Я, по-моему, рассказывал, как я перешел на факультет журналистики. До этого я руководил заочным отделением и в 1952 году я был принят на наш факультет. В 1953 декан факультета Худяков назначил меня заместителем декана по заочному отделению.

На заочном отделении училось несколько студентов разного возраста. Среди них был Николаев или, например, был у нас такой студент Лев Колодный. Он начинал работать в газете и очень любил петь. Наше заочное отделение помещалось на Моховой, 11, рядом с тогдашней библиотекой. Теперь там актовый зал. Вот там он выходил на лестницу и пел. Была у меня сотрудница, ее звали Динара, она тоже с ним пела. Потом этот парень закончил наше заочное отделение и сейчас он, кстати, очень интересный человек. Он написал книгу о Шолохове и о «Тихом Доне», поскольку нашел подлинник «Тихого Дона». Замечательный журналист, я его очень уважаю.

Когда Ваня еще не родился, а Светлана Александровна была в родильном доме, произошли важные события. Заболел Сталин. Я должен был писать ей об этом. И когда он умер, все были очень взволнованы и многие ходили в Колонный зал смотреть на тело Сталина. Конечно, все были потрясены, многие плакали, были истерики. Наша знакомая Нина Максимовна Елкина пошла туда и попала в такую толчею, что была еле жива. Михаил Васильевич Игнатов ее оттуда вытащил. Я не хотел идти, но меня туда повел мой друг Александр Сергеевич Дмитриев, участник войны. Он решил, что ему надо пойти проститься со Сталиным. Мы вышли поздно ночью и к утру, мы дошли почти до Трубной площади. Но в это время объявили, что доступ к телу заканчивается, и мы не попали. Была ужасная толчея, много людей погибли. Мы услышали только решение ЦК о том, что теперь в стране новое руководство, куда вошел Маленков. Он стал первым секретарем и председателем министров. Это означало конец эпохи нашего юношества и новое начало для взрослой жизни.

Смерть Сталина изменила ход нашей работы, изменила журналистику в целом, изменила факультет. Вскоре после этого к нам приехал секретарь ЦК. Началась новая жизнь, и начался процесс десталинизации.

Летом 53 года была дикая жара, и в это время я ожидал, что Светлана Александровна родит. Тогда нельзя было сказать, кто будет мальчик или девочка. Светлана Александровна жила на даче, она уже поправилась сильно и, по-моему, ходила с палкой, в жару очень страдала. Но потом она приехала в Москву, ее отвезли в родильный дом. Утром я позвонил туда, и мне сказали, что родился мальчик. Это было важное событие. В августе 1953 года появился Ваня. Мы решили так его назвать по контрасту с моим прекрасным именем, которое, я, кстати, очень люблю и уважаю. Мы решили особо не выдумывать и взять имя, которое носил отец Светланы Александровны. Дед Ваня, Иван Леонтьевич. Он был сибиряк, занимался кораблями, водил корабли по Лене. Он был очень интересный, живой. Светлана его очень уважала.

После того как у нас появился сын, возникла проблема, где жить. Мы все жили в Кабанихином переулке, в одной комнате: я, Светлана Александровна и Иван Ясенович, только появившийся, совсем маленький человек, но уже достаточно энергичный и очень разборчивый в отношении к тем, кто к нам приходил. Тогда у нас были друзья, аспиранты, и мы собрали всех в сентябре отмечать День рождения. Ивану не было даже месяца, но он уже двигался в коляске, у него были погремушки, он их хватал. Пришли мои друзья, Олег Мелихов, к сожалению, его нет в живых, Леонид Григорьевич Андреев, Константин Емельянович Цуринов, замечательный знаток испанской литературы. Он начал шутить с Ваней и тот заплакал. Цуринов был человек темный, с небритым лицом, и Ваня, наверное, испугался.

Ну и тут мы должны были выяснить, где же нам жить. Как вы знаете, мой папа специально ушел из Научного центра, чтобы получить квартиру. Получил он ее, в конце концов, в шестидесятые годы. А у нас в университете в это время открыли наше новое здание, и был построен 14-этажный дом для преподавателей. И мне там неожиданно дали двухкомнатную квартиру. Мы должны были туда поселиться с Ваней, но Светлана Александровна как-то смущалась насчет того, как она будет жить в этой квартире.

Были варианты, можно было получить большую площадь, скажем две комнаты в трехкомнатной квартире, но с соседкой. И нам предлагали жить с Анной Ивановной Кайдаловой, замечательной преподавательницей русского языка, участницей войны, однокурсницей Светланы Александровны. И она очень загорелась этой мыслью, жить вместе в этой квартире. Я был этим, конечно, очень удивлен и сказал, что с этой очаровательной девушкой я, тем не менее, жить не собираюсь, я уж лучше поживу со своим сыном и со Светланой Александровной. Так мы и решили. У нас получилась квартира небольшая, по-моему, метров 28, на четвертом этаже, без балкона. Четвертый этаж хорошо, можно подниматься пешком.

Это было хорошее место, еще тогда не было застроено. Мы могли ездить туда на двадцать третьем автобусе или на «одиннадцатом», через площадь Революции, через ВЦСПС, а потом на автобусе, который шел во Внуково, там тогда уже был аэродром, но небольшой, и самолетов летало немного. Вот мы туда ездили, и приходилось ходить пешком от места, которое называется ДНР, Дом научных работников, там был магазин, в который мы ходили, от угла Ломоносовского и Ленинского проспекта. Их тогда еще не было, на их месте была сплошная стройка.

Тем не менее, был новый дом, мы должны были покупать туда мебель, все было очень сложно, много хлопот. У Вани были няни. Первая няня была Валя, такая молодая дама, она потом ушла куда-то работать. После нее у нас была Хасиня, очень интересная женщина, она была мусульманкой, соблюдала все мусульманские законы. Она очень внимательно следила за тем, чтобы Ванечка был чистым и, когда к нему подходили, она говорила: «Не подходите к нашему чистому ребенку». Она также очень любила посуду. Я помню, что когда я сварил в кастрюле свинину, она была страшно возмущена. Когда в доме была грязная посуда, она считала, что это никуда не годится.

Ванечка был очень активный мальчик. Мы жили втроем в этом доме, а дом был еще не достроен. Вообще, он состоял из 3-х частей: первая часть – корпус Б, вторая – корпус В и центральная часть – корпус А, где мы как раз и жили. Центральная часть называется площадь. Мы здесь поселились, и здесь же можно было заниматься работой со студентами. Это, конечно же, занимало много времени, поэтому я ушел из издательства и работал в это время только на факультете с заочниками.