Y.N. Zassoursky online

Мы приехали из Франции в 1985 году. Были на заседании ЮНЕСКО вместе с Андреем Грачевым. Нам заказали VIP-зал. Из аэропорта мы туда приехали, а на стене висит портрет Черненко в траурной рамке. Увидя это, Андрей сказал: «Кончилась эпоха…». И действительно, кончилась целая эпоха. Нам объявили, что Черненко умер.
Началась та перестройка, которая в чем-то длится до сих пор, в чем-то уже кончилась, в чем-то удалась, в чем-то – нет. Новая эпоха началась с объявления о смерти, к которому мы все уже давно привыкли, потому что и до него умирали Генеральные секретари: Брежнев умер в день Милиции. Умер Андропов после большого скандала. Мы как раз были на очередной конференции ЮНЕСКО в Ташкенте, где обсуждались проблемы нового информационного порядка. Там был и Грачев, и Красиков - заместитель Генерального директора ТАСС. В это время был обнаружен над Тихим океаном по пути из США в Корею корейский самолет. В это время обсуждалось, как с ним быть. В конечном итоге самолет просто сбили. Это был большой международный скандал. В связи с этим мы должны были объяснять нашим зарубежным друзьям, что же там произошло, а сами толком ничего не знали.
Собственно и до сих пор никто ничего не знает, потому что США не объяснили, почему этот самолет там оказался. Наши огласили все подробности: он пересек где-то границу, нарушил свой маршрут, навстречу ему вылетел истребитель, который предупредил, что будет стрелять, самолет тем не менее, он не отреагировал. В итоге выстрелили по Боингу и весь экипаж погиб. Это был очень неприятный скандал.  Было напряжение, которое показало, что из-за несогласованности действий был сбит самолет и погибли люди. Кстати его остатки так и не нашли. Вот такой был неприятный эпизод «холодной войны», совпавший с конференцией.
На конференции этой также обсуждалась Международная программа помощи в развитии коммуникации – IPDC. Это были сложные неожиданные вещи.
С одной стороны были сделаны шаги, чтобы смягчить обстановку, с другой – этот корейский самолет.
Мы недоумевали, почему так произошло, но потом выяснилось, что наш летчик-истребитель сбил самолет, потому что не ясно было, с какой целью он летит и почему не реагирует на предупреждения с нашей стороны. Я не думаю, что была реальная опасность. Просто в эпоху недопонимания иногда так происходит. Это даже акт проявления бесчеловечности, потому что наш самолет мог бы принудить Боинг сесть без применения оружия. Но все тонкости история умалчивает.
Черненко умер так себя и не проявив, поскольку это был больной человек. Он с трудом говорил. Это было не правильно. Некоторые моменты «холодной войны» были доведены до абсурда. Порой этот абсурд был ужасен, поскольку за ним стояли человеческие жертвы. Это было не оправдано.
Потом была история со смертью Черненко. Кстати, у Андропова же была искусственная почка, он с ней не долго прожил. А к моменту смерти Черненко уже не мог говорить, ему просто дали бюллетень, и он голосовал. Это, конечно, было жалкое зрелище.

А как так случилось, что пришел молодой Михаил Горбачев?

По разным причинам. Говорят, его поддерживал Андропов. Михаил Сергеевич был из Ставропольского края. Его предшественником в кресле секретаря по сельскому хозяйству был Кулаков. Считалось, что кто-то оттуда, из Ставрополья, должен быть. Вот и взяли молодого Горбачева. Он занимал важные позиции. Потом даже стал вести заседания Политбюро. У меня есть книга «Беседы с Горбачевым» сотрудника ЦК – Черняева, который работал с Горбачевым. Я познакомился с Черняевым, когда только поступил в аспирантуру, а он книгу уже заканчивал к тому моменту. Интересный человек, участник войны, руководитель Научно-студенческого общества (НСО). А я был членом НСО от факультета журналистики.

Какова была реакция общества на приход Горбачева?

Он не сразу начал править. Хоть и был секретарем ЦК, но опыта как такового у него не было. Горбачев сделал первую поездку заграницу - в Канаду. Но тогда он еще не был Генеральным секретарем. В Канаде он встречался с Александром Николаевичем Яковлевым, который до этого был заведующим отделением пропаганды ЦК КПСС и критически относился к политике СССР в области идеологии и говорил об этом Горбачеву.
Кстати, я был с ним знаком. У нас даже возникли некоторые конфликты. Были люди, которые хотели перейти на более консервативные позиции, поддерживали, на мой взгляд, какие-то нелепые идеи о русской лени. Был такой Юрий Дмитриевич Иванов, который все эти идеи и выдвигал. На нас Иванов нападал, мы обратились к Яковлеву, и он нас поддержал.

Горбачев пришел к руководству довольно неожиданно, хотя были разговоры, что он может стать 2 или первым человеком в партии и, соответственно, в государстве. Из Ставрополя приходили разные люди на должность секретаря. Был такой Кулаков – секретарь ЦК, и после его смерти пришел Горбачев. Горбачев стал заниматься разными делами. Выдвинул несколько концепций.
После того, как он стал Секретарем ЦК КПСС, он поехал в командировку в Канаду. Там послом был Александр Николаевич Яковлев, до этого он был заведующим отделом пропаганды. Он был одним из тех, кто считал, что нужно отказаться от старых штампов, догматизма, культовых моментов. После поездки в Канаду Горбачев с ним сблизился. Когда Яковлев уезжал послом, мы ему говорили, что он едет в ссылку. И вернулся он из нее через 10 лет, именно столько он был послом. Он хорошо изучил страну и установил прочные отношения с Канадой. У него были разные идеи, как развивать Россию. У него был колоссальный опыт работы в с/х именно опыт развития в Канаде, да и в других сферах тоже.
Реально он столкнулся с большими проблемами, когда его избрали Генеральным секретарем ЦК КПСС после смерти Черненко в 1985 г. Горбачев стал думать, какую ему разрабатывать программу. У него было два направления: международное и внутреннее.
В международной жизни ситуация была сложной. Трудности были в том, что накалились отношения с США. Были и другие важные моменты. СССР ввел войска в Афганистан в 1979 году для того, чтобы поддержать новое руководство, пришедшее путем революции. Горбачев оказался у власти в момент тяжелого военно-политического кризиса. С одной стороны был конфликт в Афганистане, с другой стороны, американцы в Европе вводили свое ядерное оружие ближней и средней дальности. Эти ракеты не имели противодействия. Американцы размещали свои ракеты в Западной Германии. У нас тоже были такие ракеты, мы их размещали на западе страны.
С Кубы мы сами увезли ракеты по договору с США. США в свою очередь убрали ракеты из Турции. Мы взяли обязательства не ввозить больше свои ракеты на Кубу и не угрожать Америке, а они в свою очередь должны были перестать угрожать нам. Но это все было еще до Горбачева.
Именно в такой тяжелой обстановке (конфронтация с США и Афганистаном) Горбачев начал переговоры с Рейганом, а Рейган представлял в Америке крайне консервативный строй республиканцев, достаточно антикоммунистический, антисоветский, даже враждебный. В связи с этим возникали трудности с решением этой проблемы. В то время казалось, что мир на грани новой войны. Тогда Горбачев предпринял первые шаги, которые отличали его от других руководителей, он пошел на переговоры с американцами. Он полетел в Рейкьявик, в Исландию. И там вел переговоры с Рейганом по поводу урегулирования отношений. Эти переговоры имели определенный смысл, поскольку снимали напряжение, угрозу войны. Так как, повторяю, у ракет не было противодействия. Они стреляют с близкого расстояния и летят 20 минут, этого времени мало, чтобы подготовить какой-нибудь отпор. Да и трудно было определить, когда она вылетит. Был единственный признак: когда разогревают ракеты в шахте, она поднимает горячий воздух, из шахты вылетают вороны. И можно было стрелять прямо по воронам. Но это большой риск. Мало ли от чего взлетали вороны.
Нужно сказать, что в Европе были демонстрации по поводу этих ракет. В них участвовали многие прогрессивные люди, будущие политики, скажем, Шмит, Тони Блэр, Йошка Фишер.
Чтобы начать эти переговоры, Горбачеву нужно было укрепить свои позиции в стране. Когда он стал руководителем партии, он назначил новых людей на некоторые посты, министром иностранных дел он назначил Шеварднадзе, министром обороны - Язова. Мне не кажется, что это были самые удачные его назначения, но тем не менее он привел своих людей. У Горбачева не было своего клана, своего окружения. Это было его слабостью. У него не было своей команды даже на уровне референтов. Даже у Брежнева была такая команда. Дело осложнялось тем, что кроме Горбачева появились такие люди как Лигачев – бывший секретарь томского обкома. Он, конечно, выступал против брежневских последствий, но и имел свои взгляды.
Вот в такой ситуации Горбачев начал свое движение в плане международных отношений. Он стал двигаться в сторону разрядки, апогей был когда они обменялись визитами. Горбачев был с визитом в США и пригласил Рейгана с визитом в Москву. Рейган приехал, ходил по Красной площади с Горбачевым и ящичком, в котором лежали ключи от ядерного арсенала. То есть он мог запустить ракеты прямо там. Достаточно условная вещь, но это было сделано, чтобы никто не смог без него что-либо решить. За ним ходил капитан военно-морских сил США, а за нашим – полковник или тоже капитан первого ранга наших военно-морских сил.
Я об этом так подробно говорю, потому что я в этот момент был в Америке, мы изучали российско-американские отношения. Была создана международная телевизионная комиссия во главе с президентом Картером. Мы изучали отношения через телевидение. С нашей стороны туда я входил, Эдуард Михайлович Сагалаев и др. Кроме того, мы изучали американское телевидение, как они освещают отношения с Союзом. Когда американские телевизионщики поехали на встречу президентов двух стран, они привезли огромную массу аппаратуры, которая давала возможность транслировать в Америке то, что происходило на Красной площади. Эти приборы были небольшие, но имели сильные антенны, которые позволяли им передавать сигнал, может быть, через спутник. Они были установлены на здании гостиницы «Россия», которое Лужков уничтожил. Из этой гостиницы велось вещание, а это значит, что каждое утро американцы включали телевизор и видели Кремль и слушали новости из Кремля. И только ради этого гостиницу стоило оставить.
Сама картинка американских новостей изменилась: Кремль, заря на Москва-реке. Американцы, которые привыкли видеть в Союзе исчадие ада, врага, вдруг каждое утро стали видеть мирный Кремль да еще и передачи из него. Американские журналисты ходили по всем закоулкам Москвы, заходили в магазины и показывали все это. Иногда они говорили, что сколько стоит в магазинах. Бывали случаи, когда в Москве было дешевле, чем в Америке. Подходили к людям и спрашивали их. Наши люди очень неохотно шли на эти разговоры, боялись. Я помню тетку, которая сказала этим журналистам «Уйдите-уйдите отсюда». Но это все было очень натурально. Это было симпатично, потому что были показаны мирные люди и красивый город. Это был сильный шаг в сближении двух государств.
Вот такие были первые шаги Горбачева в международной политике. Он пробовал договориться и найти пути укрепления отношений. Кроме того, перед Горбачевым стояла задача разработать программу действий. И на 22 или 23 Съезде он выдвинул эту программу, которая включала понятие “Гласность” – открытость власти перед народом, больше никакой секретности. Конечно, в связи с этим работа радио и телевидения очень изменилась. Перед этим был взрыв на Котельнической набережной, дом взорвался от газа. Наши все СМИ молчали об этом, а все западные сразу же сообщили. Теперь же не было такой информации, которая бы не сообщалась населению.
Тогда появилось “Эхо Москвы”?
Это было позже, в 1990 году, мы еще дойдем до этого.
Сейчас речь идет о новой политики с Западом. На съезде была озвучена и вторая важная концепция – ускорение развития. Это то, что сейчас называется модернизацией. Но это ему не удалось.
Еще один тезис связан с обновлением технологических вещей и демократизацией. Перестройка – это шаг к обновлению экономики, но нужно было еще и обновить государственную систему. И в связи с этим речь шла об изменении некоторых статей Конституции, например, статьи, в которых КПСС имела право на монополию власти в управлении прессой. Ну а дальше речь шла о более открытой экономической деятельности. В целом концепция ускорения не была реализована.
На мой взгляд, это политическое увлечение, которое не было подготовлено умственным состоянием людей. Вместо решения экономических и технологических проблем перешли на активное решение политических проблем. Хотя было большое отставание в технологической сфере. Собрали Съезд Народных Депутатов, провели впервые настоящие выборы, на которых была реальная борьба между кандидатами, но там были допущены некоторые моменты, которые не соответствуют демократическому строю, но обеспечивают преемственность власти. КПСС остается у власти благодаря некоторым особенностям избирательного права: пришли к выводу, что нужно избирать представителей от всех слоев населения. Например, от КПСС – 100 человек, от Союза писателей – 10-20 человек, от Союза Журналистов – 20 журналистов и т.д. Этих людей выбирали не всеобщим голосованием, а по сословному преимуществу. Это нарушало принцип равенства голосов; ты идешь голосовать, а в это время выдвигают кого-то от писателей.
Горбачев сам действовал неправильно, и он сам не выдвинул свою кандидатуру, он идет по разверстке КПСС, то есть он боится поражения. И показывает недоверие к обществу и то, что с самого начала равенства не было. Сейчас у нас формальное равенство. Но тогда была возможность сделать прямое равное голосование. Но это сделано не было. До сих пор у нас нет доверия к населению, мы сделаем так, чтобы выбрали Горбачева, а то вдруг население выберет какого-нибудь сукиного сына, а он нам у власти ни к чему. Это не оправдано, потому что не дает возможности показать, кого хотят видеть люди у власти. Почему-то немцы, французы, поляки, даже индийцы не бояться выбора населения, ему доверяют, а мы – нет. Просто представители некоторых кругов нашего общества очень хотят сохранить за собой власть как наследство. Члены КПСС и сейчас там сидят. Ну, конечно, появились и новые, например, Сурков. Понятно, что его никто не будет избирать.

Но здесь есть и ловушка. Всенародная кампания Ельцина привела к развалу СССР.
Впервые из Кремля стали показывать прения. Это было очень интересно, прения проходили между выбранными депутатами, в частности, от ученых был избран Сахаров. И Сахаров сразу вступил в прения с Горбачевым. Это привело к дикому скандалу, Горбачев не хотел давать ему слово. Хотя у Сахарова были очень неглупые предложения, например, он предлагал переименовать СССР в Россию. Сахаров говорил, что неправильно страну называть по идеологическим соображениям, правильно – по географическому принципу. Горбачев, однако, позже признал правоту этих предложений. Но развитие опережало менталитет, ноги бежали быстрее туловища. Горбачев явно отставал. Вице-президентом избрали Янаева, который был до этого руководителем молодежной организации, знакомый Горбачева, пустой человек. Никаким он вице-президентом быть не мог. Это было очень смешно.
Но вернемся к Эху Москвы. Важным моментом в деятельности членов Верховного Совета журналистов было принятие, прежде всего, трех человек – Юрия Михайловича Батурина, космонавта, Михаила Александровича Федотова и Энтина – нового закона «О печати» - 12 июня 1990 года. Это сразу изменило нашу печать, не стало монополии КПСС, появилось много частных изданий, была отменена цензура, выросли тиражи. Например, «Новый мир» выходил тиражом в 1миллион экземпляров, «Известия» имели тираж 20 миллионов экземпляров, «Комсомольская правда», «Труд» - до 30 миллионов доходили тиражи. Я уже не говорю про еженедельник «Аргументы и факты» - там были и 30 и 40 миллионные тиражи. Свободное слово рвалось наружу, так сказать. Тогда мы собрались на факультете журналистики с Георгием Владимировичем Кузнецовым, заведующим кафедрой телевидения, Коротичем, редактором «Огонька», представителем Ассоциации радио СССР, Георгием Михайловичем Поповым, представителем Моссовета и Гавриилом Харитоновичем. Мы все создали организацию, подписали бумагу о создании радиовещания, но у нас не было средств. Моссовет и «Огонек» дали нам какие-то деньги, Ассоциация радио дала нам частоту и место, откуда вещать. Нам и принадлежало «Эхо Москвы». Главным редактором у нас был Сергей Корзун, у него очень хороший голос, он был отличный журналист, говорил по-французски. Потом пришел Венедиктов – нынешний руководитель радио.
Все мы были учредителями радиостанции. И 22 августа 1990 года начали вещать из студии на Никольской улице, рядом с Кремлем. Вещали каждый день, но не полностью. В январе 1991 года произошли события в Литве, литовские и наши войска захватили телевизионную башню. Литовцы начали вещать, а из Москвы поступил приказ на прекращение вещания, и телебашня была захвачена. И Корзун послал в Вильнюс своего корреспондента, и тот оттуда стал передавать по телефону информацию о штурме телевизионной башни. А в Москве все радиостанции передавали «Лебединое озеро», что угодно, только не то, что происходило в Вильнюсе. И только «Эхо Москвы» передавало информацию о происходившем, и все стали переключаться на него. Именно в это время оно и приобрело такую популярность. Это был смелый шаг, когда радиостанция говорит о том, о чем все в стране молчат. А потом был Путч. Во время Путча «Эхо Москвы» действовало очень смело. Но об этом в следующий раз.
Первую годовщину «Эха Москвы» мы отмечали в ресторане «Славянский базар», рядом с Кремлем. Людей было мало.
Когда Горбачева объявили больным, уже никто ничего не мог сказать, и «Эхо Москвы» давало свою версию. Оно впервые стало важным источником информации.

Расскажите про брежневские времена, про “пересменки”. Что вы запомнили?
Было много событий, связанных и несвязанных с введением новых технологий. Во-первых, был китайский опыт, который многие предлагали учесть. Китайцы в лице Дансиано Пино, который стал руководителем этой страны, предлагали свой вариант 4х модернизаций: экономики, легкой промышленности и др. сфер. Модернизация базировалась на новых информационных технологиях, таких как ЭВМ, и на расширении доступа к информации, чему способствовали новые коммуникационные программы, проекты. Это было серьезной проблемой, которая задержала развитие нашей кибернетики, наших ЭВМ на подходах к использованию электронно-вычислительных машин как инструментов для обработки и хранения информации. Мы вернулись к этому только в 90-е годы.
Но при этом в брежневское время были свои задачи по модернизации, инновации, то есть все это как бы происходило, но общество оставалось статичным. Почему так?
Общество не принимало новшеств, их рассматривали как какую-то экзотику. Мы, соответственно, пытались объяснять, что такое электронные машины в журналистике, как мы будем писать электронным пером. Но ведь очень хорошо можно писать и гусиным пиром. Пушкин не владел компьютером, тем не менее, писал отличные стихи и прозу. Это всё истолковывалось против внедрения компьютеров, потому что они механизируют словесное творчество, что было неправильно. Застой был связан с боязнью новых технологий: просто не знали, что делать с компьютерами. Говорили, что нам хватает нашей «Правды» на 6 страницах. Потом было их 12, но этого все равно мало. Большой тираж мы можем печатать на ротаторе, набирать на офсетных машинах или плоскопечатных. Это закрыло путь к введению новых технологий в издательское дело. В других сферах происходило тоже самое. Я же говорил о том, что у нас были существенные сдвиги в области компьютерных технологий, совершенно современные компьютеры были созданы и в университете, но это не было нужно потребителям, грубо говоря. В какой-то степени их использовали военные, когда американцы стали широко внедрять ЭВМ в свои оборонительные системы, у нас в порядке противодействия американцам попытались сделать тоже самое, но было уже поздно. Прелесть новизны исчезла и мы, соответственно, оказались в застое. Там были и другие приостановленные концепции. Искусственный интеллект. Даже если это направление и развивалось, то очень медленно. Сейчас этой темой занимаются более активно.

Если говорить об успешных моментах, развивалось самолетостроение. А если говорить о гражданской технике, то автомобилестроение не сумело сдвинуться с места реально, выпускали несколько модернизированные модели Фиата и называли их «Жигулями», это не такой уж большой успех, но это делалось. Здесь машины не прогрессировали. Да, собственно говоря, машины Волжского автозавода и сегодня такие же, как были в 60-х годах.

Что происходило в сфере культуры?
Развивался балет. Были балетные конкурсы, привлекавшие различных зарубежных артистов. Были кинофестивали, которые открыли нам много западных кинорежиссеров и сценаристов. Скажем, тогда получил известность Григорович со своими балетами ну и некоторые другие артисты и художники.

Нетрадиционное искусство вызывало опасение. Вот скажем, была выставка московских художников, где были нетрадиционные картины. К сожалению, она не получила признания, выставка была смята теми, кто ее не принимал. Потом в постперестроечные годы к ней вернулись и стали говорить, что это было достижение.

А как выглядели занятия наукой в те годы?

Прежде всего, мы считали, что надо внедрить новейшие технологии, социологические исследования, исследования восприятия.

Насколько я знаю, в социологии тоже были какие-то репрессии.

Репрессии были, но здесь было важно научиться измерять влияние газет, радио. И мы делали это. У нас была создана социологическая лаборатория, во главе которой был Евгений Павлович Прохоров. Не все работники серьезно относились к этому, но тем не менее лаборатория что-то сделала. Были опубликованы исследования почты Аллы Исааковны Верховской, работы по интервью Шумиловой Татьяны Валентиновной, работы Ларисы Николаевны Федотовой по социологии медийного пространства.

Мы считали, что нужно изучать проблемы эффективности СМИ. Здесь были трудности. Одним из теоретиков этого направления был Грушин Борис Андреевич, который в это время уехал в Чехословакию и там работал в журнале «Вопросы мира и социализма» - это журнал международных коммунистических народных партий. Там Грушин успешно развивал свои идеи, опубликовал очень важную и интересную книгу «Знание о мире и мир знаний»: знание о мире – это изучение мира социологическими знаниями, а мир знаний – это социология. В его отсутствие мы пригласили читать лекции другого специалиста Юрия Алексеевича Леваду. Когда мы опубликовали эти лекции многие философы и социологи обрушились на нас, считая, что мы идем на поводу у зарубежных теорий, это не плодотворно. Мы имели неприятности, нас вызывали в партком, Леваде затормозили получение звания профессора. Они делали вот такие глупости с ученым видом, защитники ортодоксальной марксистской мысли. На самом деле это были выступления, которые мешали трезвому осознанию того, что в Советском Союзе происходило, потому что наши исследования помогали выявить реальную степень влияния партии и идеологии на население и реальное отношение к политике, а это не входило в планы руководства КПСС.

Был поразительный случай. У нас велось исключительно интересное исследование по параметрам общественного развития под руководством математика, который, к сожалению, быстро умер. От нас участвовали интересные люди, скажем, Пронин Евгений Иванович, он сделал ряд интересных работ по изучению восприятия негативных и позитивных слов, что важно было для определения ценностных ориентаций наших журналистов. Слово «свобода» - воспринималось, как негативная коннотация. Свободный мир – западный мир, бегство от социализма. Вот такие были интерпретации. Это конечно отвратительно, но это было так. Все это затрудняло ход исследований. Мы Леваду опубликовали, они затруднили ему получение звания профессора и доктора наук. И мне были обвинения, но мы продолжали работать и говорили, что работой докажем свою правоту. Одно из наиболее интересных исследований было исследование перспектив развития телевидения и печати. Там были интересные выводы. Скажем, очень перспективны местные районные газеты, потому что у них есть своя небольшая аудитория, которую можно активизировать, мы считали, что эти газеты должны перейти на еженедельники, потому что в сельских условиях ежедневно доставлять газету трудно. В мире газеты подобного типа издаются как еженедельники, а у нас, даже если взять Звенигородский район или Одинцовский, это огромные территории, и возить там эту газету тяжело. Да и журналисты тогда могут сделать более интересные аналитические материалы, которые будут востребованы читателем, а где у кого какую корову украли, все узнают и без газеты. Главное, это давало возможность осмыслить эту жизнь в районе.
Мы предлагали развивать новые телевизионные каналы, в том числе специализированные. Все эти предложения были оформлены в виде большого аналитического доклада. Уже потом руководители радио и телевидения стали изучать этот вопрос, и стало ясно, что радио и телевидение развивалось так, как мы это предсказывали. Тогда же были приняты постановления ЦК о рекламе в районных газетах. Работа велась, и была проделана огромная работа, но никто за нее ни кандидатских, ни тем более докторских не получал. К сожалению наша университетская и научная среда на это не откликнулась, но мы продолжали эти исследования в новых условиях и избежали закрытия нашей лаборатории.

Мне дали стипендию ЮНЕСКО. Там было предусмотрено посещение 3-х стран: Франции, Англии и Германии. Я очень хотел поехать в США, в то время это была  моя главная мечта. Но я начал с того, что поехал во Францию. Самолет тогда летал через Прагу. Это был двухмоторный реактивный самолет ТУ-104. И в это время в Праге оказалась Светлана Александровна, моя супруга. Она приехала туда на стажировку. Это был 1959 год. Я первый раз приехал за границу. Жена меня встретила и повезла в гостиницу, где она остановилась. Гостиница называлась «Интернационал». Это была одна из самых больших гостиниц в районе Дейвице, конечно, партийная. Светлана сказала, что я ее муж и попросила, чтобы меня разместили в ее номере. У меня попросили паспорт. Но у нас с женой были разные фамилии. Тогда ей сказали, что не могут нас вместе поселить. Тогда нам пришлось ему объяснять, что у нас разные фамилии, и что мы все-таки хотим провести ночь вместе. Заграницей очень сложно доказать то, что ты женат, тем более если у вас разные фамилии. Штамп в загранпаспорте не ставится. И все-таки мне пришлось остановиться в другом месте. Светлана очень обижалась.

Утром мы пошли гулять. Мне было очень интересно, потому что я впервые оказался за пределами Советского Союза. Я, конечно, бывал во многих местах: в Барнауле, Харькове… Но никогда не выезжал заграницу. Прага была первым иностранным городом, который я увидел. Это был очень интересный город, очень красивый, необычный. Он был живой. Это было только самое начало развития социалистической Чехословакии, многое оставалось от старых традиций и буржуазных порядков. Была реклама, особенно рекламы авиационных компаний. Варцевская площадь. Народная улица. Жизнь на улицах была живая. Мы ели там шпекочки, пили пиво. Потом она познакомила меня со своим коллегой, который занимался чешской литературой. Он был специалистом по поэзии. Но ему тоже пришлось пережить в Чехословакии массу неприятных моментов. Например, ввод советских войск. После этих событий он потерял эту работу и работал в китайским посольстве водителем. Но тогда он был молодым научным сотрудником, и с ним было очень интересно.

Он нам показал Прагу. Мы пошли гулять, увидели пивную. Она называлась «Пивная двух кошек». Потом меня повели в концертный зал «Люцерна». Там были эстрадные выступления.

Город жил очень интересной и насыщенной жизнью. Там было много красивых средневековых зданий. Мы обошли всю Прагу, и это было для меня как бы вхождение в новый мир готической Европы, Европы которая жила теми религиозными, церковными, архитектурными принципами, чем скажем Москва.

В Праге я пробыл 1 день.

Потом я полетел в Париж. Естественно я был первый раз в Париже и мне в Москве еще мой приятель, который занимался французским языком, несколько раз бывал в Париже в качестве переводчика и хорошо знал город, сказал: «Когда приедешь, поезжай на вокзал около станции метро Инвалиды и оттуда пройди до посольства». Я действительно так и сделал, дошел с чемоданом до посольства, меня впустили и сказали, чтобы я шел и поселился в гостинице «Айрэ».

Это был такой неожиданный момент, когда я вынужден был в таком ускоренном темпе знакомится с Прагой и с Парижем, сразу два замечательных города, которые я до сих пор считаю жемчужинами европейской культуры. Они, конечно, разные по своему характеру. Прага сохранила очень много древних зданий и в этом смысле она кажется даже старше, чем Париж, хотя по годам это, может быть, и не так. В Париже же была произведена перестройка домов, корректировка улиц после Парижской коммуны, после 71 года. И он, конечно, был новым городом.

В Париже был другой воздух, мне показалось, что там пахнет жареным оливковым маслом. А потом я прочитал в книге воспоминаний Эренбурга, что он тоже обратил внимание на то, что Париж пахнет оливковым маслом, которое жарится.

В Париже я должен был пойти в ЮНЕСКО и там встретится с теми, кто выдал мне стипендию. Я пошел туда на следующий день, пешком, и там познакомился с человеком, который отвечал за мою стажировку, его звали Евсений Дапус, он был турок, я с ним до сих пор дружу и недавно видел его в Париже на юбилейной сессии Международной ассоциации по изучению средств массовой информации. Еще я там встречался с разными работниками ЮНЕСКО. В ЮНЕСКО тогда была сложная ситуация. Итальянец, который его возглавлял, заболел и должен был уйти в отставку. Но меня это не касалось, мне было интересно посмотреть материалы ЮНЕСКО, само здание, которое только что открылось на площади Фонтенуа. Это район министерств, недалеко от берега Сены. Там было много военных учреждений, недалеко была военная школа, Марсово поле, где прогуливали лошадей. В Париже была осень, и было очень интересно на все это посмотреть.

У меня были друзья в Москве, в агентстве ТАСС, и они мне дали телефон Парижского отделения этого агентства. Я пошел туда и там познакомился с Валентиной Михайловной Сысоевой, которая была корреспондентом и возглавляла это представительство. Она мне показывала Париж, было чрезвычайно интересно и увлекательно.

После хрущевской оттепели продолжалось какое-то движение, связанное с новыми технологиями, были сделаны шаги по развитию компьютерной технологии. По крайней мере, в Московском университете были созданы очень мощные компьютеры старой формации. Но в конце 50-х - начале 60-х годов появились противники ЭВМ. Это люди, которые считали, что прогресс идет слишком быстро, один из них – Трапезников - задавался вопросом, сколько времени мог продолжаться этот научно-технический прогресс, ждал его конца. Мне кажется, что именно это и отражало застойные идеи, идеи о том, что нельзя все время развиваться, надо когда-нибудь и остановиться. В то же время известно, что если вы не двигаетесь вперед, то вы отстаете от тех, кто двигается в любую сторону. Это опасное состояние. Оно у нас было. Как пример я могу привести нашу конференцию по использованию ЭВМ в деятельности журналистов. Мы провели эту конференцию, на ней выступали не только наши, но и зарубежные журналисты, скажем, профессор по международной ассоциации исследованиям массовой коммуникации Хамелинк, Нортон Скренк,  Джордж  Гербнер, Герберт Шиллер. Они считали это важным перспективным направлением, а мы считали, что сможем внедрить компьютеры в процесс выпуска газеты и сбора новостей. Но когда мы успешно завершили работу над кандидатскими диссертациями и защитили их, попытки внедрить ЭВМ в деятельность газет, в частности в «Правде», не увенчались успехом. Директор типографического комбината «Правды» сказал, что у него большие тиражи, которых в Америке нет, поэтому здесь компьютеры не применимы. Мы говорили, что дело не в тиражах, а в том, что применение ЭВМ упрощает процесс набора. Кроме того, мы считали, что важно использовать ЭВМ не как счетные машинки, а как машины, которые фиксируют текст. Мы разработали программу. У нас были два аспиранта, которые этим занимались: Людмила Кудрявцева, аспирантка Элеоноры Анатольевны Лазаревич на кафедре Техники газетного дела, и Михаил Терентьевич Страхов – заведующий лаборатории по новым технологиям. Их опыты были успешны, но директор комбината «Правды» Фельдман сказал, что всё это неприменимо к советской прессе, у нас большие тиражи. Мы приводили ему доводы о том, что в американской прессе объем газет очень велик даже при небольшом тираже. И если мы возьмем тираж 200 тысяч, а страниц в номере 72, 100, даже 120, всё равно, даже тираж 10 тысяч уже создает огромное количество текста, чтобы его набирать с помощью компьютера. Это на него не подействовало. Он сказал, что сейчас он этим заниматься не будет. На этом не прекратилась эта история, потому что после начала перестройки дальше продвинулись исследования компьютера в качестве инструмента хранения и обработки информации, он изменил свою точку зрения, когда изменилась экономика газеты. Газета после гайдаровских реформ 1992-1993 годов стала нерентабельной ввиду повышения цен  на бумагу, перевозку и доставку. В этих условиях ратовать за газету было трудно, тогда он перешел к журналистике, которая была не связана с новостями. И только когда к власти пришел Горбачев, и стали более активно развивать новые технологии, Фельдман решил заняться ими и написал докторскую диссертацию о том, как полезно и важно внедрять ЭВМ в развитие газетного производства. Тут можно только развести руками. Ну что тут сделаешь, когда человек стал на пути внедрения новых процессов, а потом стал заявлять о них как носитель новаторских тенденций. Новаторство для престижа. Но поезд уже ушёл. Денег не было, чтоб покупать эту технику, поэтому у нас внедрение компьютеров в газетное производство сильно задержалось. Это сказывается и сегодня.